Жизнь без правил

В 2026 году юристы продолжили разбираться с последствиями санкций для российского бизнеса, в особенности с проблемами оверкомплаенса и проведения платежей. На фоне этого в России продолжались судебные тяжбы по национализации активов, ужесточался налоговый контроль и менялись подходы судов в спорах с госорганами. Изменилась и корпоративная структура российского бизнеса — многим пришлось «переехать» в РФ из зарубежных юрисдикций, а хозяйственная деятельность в основном переориентировалась на контрагентов из дружественных стран. Об этом “Ъ” поговорил с представителями юридического рынка страны.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Санкционное давление и реакция России

По словам партнера практик разрешения споров, строительства и санкций E L W I Федора Белых, хотя санкции стали уже фоновой проблемой и многие российские предприятия к ним адаптировались, они не перестали оказывать влияние, но в этом факторе осталось мало непосредственно юридической составляющей. Большинство юристов признают, что санкционное давление продолжает оставаться важным негативным фактором для бизнеса. «Компании, работающие в чувствительных для мировой экономики отраслях, сталкиваются с потерей ключевых рынков сбыта, ограничением доступа к необходимым технологиям и оборудованию, а также с массовыми проблемами в международных расчетах и блокировками активов»,— комментирует управляющий партнер адвокатского бюро КИАП Андрей Корельский. Управляющий партнер бюро адвокатов «Де-юре» Никита Филиппов указывает на сложности импорта европейских товаров, выстраивание логистики через третьи страны, что приводит к увеличению сроков доставки, росту документооборота, а также затрат. По словам партнера Denuo Евгения Глухова, российский бизнес главным образом страдает от высокой стоимости платежной инфраструктуры при взаимодействии с иностранными контрагентами, а также от отказа многих иностранных контрагентов работать с российским бизнесом полностью или напрямую.

В результате на сегодняшний момент вопрос стоит шире — в целом о возможности ведения деятельности в недружественных, прежде всего европейских, странах и о возможности защиты своих прав, нарушенных контрагентами из таких стран либо компаниями под их контролем, констатирует партнер Lidings Степан Гузей. Партнер корпоративной практики АБ «Вертикаль» Алена Бачинская добавляет, что к 2026 году многие бизнесы существенно перестроили свои процессы либо сами трансформировались, полностью изменив бизнес модель и переориентировавшись на Восток, среди них: ритейлеры, крупные розничные сети, автодилеры.

Чаще всего российским компаниям приходится сталкиваться с проблемой чрезмерного соблюдения санкционного законодательства (overcompliance), когда даже формально допустимые операции не совершаются из-за санкционных рисков, подчеркивает партнер BGP Litigation Дмитрий Базаров. «Речь идет о ситуациях, когда даже при отсутствии прямых, а зачастую и косвенных указаний на санкционный статус российского контрагента или наличие санкционных рисков иностранные компании предпочитают применять механизмы углубленной проверки. В ряде случаев это приводит к отказу от ведения деятельности с российскими контрагентами»,— добавляет господин Гузей.

В этих условиях особое значение приобретают разъяснения компетентных органов зарубежных стран, отмечает Дмитрий Базаров. Так, Еврокомиссия публикует ответы на часто задаваемые вопросы (FAQ) касательно запретов и ограничений на предоставление ряда услуг российским лицам. Хотя они носят рекомендательный характер, на практике их учитывают, в частности, банки и финансовые учреждения, указывает господин Базаров. Еще один инструмент преодоления overcompliance, добавляет он,— это подготовка юридических заключений с анализом санкционного законодательства и оценкой рисков, что «позволяет выстраивать более аргументированную позицию при коммуникации с зарубежными контрагентами».

Еще один аспект влияния санкций заключается в том, что ряд значимых бенефициаров оказались де-факто отрезаны от управления своими публичными и непубличными компаниями, зарегистрированными в недружественных юрисдикциях, указывает партнер юрфирмы Orchards Алексей Станкевич. Причем попытки редомициляции компаний намеренно блокируются иностранными регуляторами, которые не исключают юрлицо из реестра, уточняет госпожа Бачинская.

Российское право в целом дает реакцию на эти вызовы (контрсанкции, перенос споров в российскую юрисдикцию, anti-suits), указывает соуправляющий партнер коллегии адвокатов Delcredere Андрей Тимчук. Однако, как уточняет старший партнер коллегии адвокатов Pen & Paper Константин Добрынин, «меры имеют непродолжительный горизонт планирования и направлены скорее на залатывание дыр, нежели на выстраивание выверенной системы в рамках долгосрочной стратегии». К тому же российское судебное решение или антиисковой запрет не гарантируют его признания и исполнения за рубежом, поясняет старший партнер VERBA LEGAL Олег Хуажев. Впрочем, российская практика идет по тому же пути, продолжает партнер корпоративной практики Stonebridge Legal Роман Прудентов: «Мы наблюдаем устойчивый тренд на снижение числа признаваемых иностранных судебных решений, российские суды все чаще отказывают в их легитимации, апеллируя к защите публичного порядка и государственного суверенитета».

Риски оставшегося в РФ иностранного бизнеса

Для иностранного бизнеса, продолжившего работать в России после 2022 года, правовая среда стала существенно более рискованной, особенно для тех инвесторов, которые происходят из недружественных государств, отмечает Никита Филиппов. По сути, замечает старший партнер и один из основателей АЛРУД Василий Рудомино, иностранный бизнес, оставшийся в России, оказался зажат между двумя системами давления: внешним санкционным режимом и внутренним контрсанкционным регулированием.

Андрей Тимчук относит к ключевым правовым угрозам невозможность выйти из России, продав активы за адекватные деньги, сложности иностранных акционеров с получением дивидендов и возвратом займов, риск введения внешнего управления. К тому же в регулировании остается много белых пятен, в том числе отсутствие сроков на получение разрешений правкомиссии на сделку, указывает Никита Филиппов.

По оценкам Степана Гузея, выше всего риски введения временного управления или отстранения управленческих органов у крупного иностранного бизнеса, особенно если компания работает в стратегически значимом секторе российской экономики (агропромышленном, машиностроительном и др.). При этом, обращает внимание партнер Nextons Булат Жамбалнимбуев, для введения временного управления нормативно не установлены какие-либо критерии или основания: «Решение принимается при наличии угрозы национальной или экономической безопасности, а также в качестве ответных мер на изъятие российских активов за рубежом».

Еще одна угроза для иностранцев сегодня — возможность пересмотра ранее выданных государственных согласований на сделки по приобретению российских активов. «Речь идет об исках со стороны госорганов, которые могут оспаривать законность уже завершенных сделок, если сочтут, что те нарушают нормы контроля за иностранными инвестициями»,— поясняет Роман Прудентов. К тому же, продолжает господин Корельский, иностранные компании сталкиваются с ужесточением регуляторного давления со стороны российских надзорных органов (ФНС, ФАС, валютный контроль), что ведет к росту проверок и административных претензий. Выросли, по его словам, и уголовно-правовые риски для руководителей по обвинениям в нарушении российского законодательства. Василий Рудомино отмечает также развитие практики по деликтным искам к российским «дочкам» зарубежных компаний, а также по банкротству иностранных юрлиц в России.

«К сожалению, сегодня мы наблюдаем тенденцию, когда остающийся в России иностранный бизнес становится объектом атаки в судах со стороны своих конкурентов, бывших бизнес-партнеров и корпоративных рейдеров»,— констатирует управляющий партнер московского офиса АБ ЕПАМ Денис Архипов. При этом развивается судебное правоприменение, указывает господин Архипов: «Верховный суд формулирует новые подходы в спорах с иностранцами, которые со временем, возможно, будут кодифицированы или обобщены на уровне обязательных разъяснений».

Юристы указывают, что реальных эффективных механизмов защиты своих активов в РФ у иностранного бизнеса осталось крайне мало. Доступные инструменты, по словам Андрея Корельского, сводятся, скорее, к адаптации и минимизации потерь: «русификация» управления, поиск влиятельного российского партнера, безукоризненный комплаенс и «переезд» в дружественные юрисдикции. Господин Станкевич полагает, что оптимальная модель функционирования иностранного бизнеса сейчас — это глубокая интеграция в российское правовое поле (создание личных фондов, структурирование через российских бенефициаров). Господин Филиппов также напоминает о возможности обращения в международный инвестиционный арбитраж, но эта мера применима далеко не в каждом кейсе.

Новые подходы в судах

Мы наблюдаем устойчивый тренд на усиление роли государства в судебных процессах, констатирует Василий Рудомино. «Используя ускоренные судебные процедуры, расширительное толкование оснований для изъятия активов и тотальный цифровой контроль, власть консолидирует стратегические ресурсы и задает новые, гораздо более жесткие правила игры для крупного капитала»,— отмечает Никита Филиппов. Андрей Тимчук указывает, что государство усиливает контроль над стратегическими и чувствительными активами, при этом наполняя бюджет, а «судебная система становится инструментом перераспределения активов». «Основная тенденция — это маршевый темп в сторону полного огосударствления экономики, и в этом позитивного мало»,— говорит Константин Добрынин. Так, если в 2022 году оценочный объем изымаемых активов составлял порядка 440 млрд руб., то данные за девять месяцев 2025 года указывают на рост этого показателя до 2,4 трлн руб., при этом доля отклонения исков Генпрокуратуры оценивается всего в 2–3%, добавляет господин Жамбалнимбуев.

Эта практика меняет общий правовой и экономический ландшафт, говорит партнер Forward Legal Карим Файзрахманов: «Страх потерять собственность не мотивирует людей инвестировать и не создает условий для инноваций. В целом нет ничего плохого в том, что на определенных этапах государство увеличивает свою роль и участие в экономике, но обычно такие решения исходят от органов законодательной власти, проходя установленные законом фильтры и процедуры, которые выверяют решения и сопровождают их нормативной базой».

Расширяются и основания, по которым происходит так называемая национализация. Можно вспомнить коррупционные основания, как в деле «Южуралзолота», экстремистские основания, как в случае с изъятием холдинга KDV Group, или нарушение контрсанкций, как было в деле «Главпродукта», указывает господин Файзрахманов. По его словам, крупный бизнес с тревогой наблюдает то, что происходит вокруг, и пытается оценить собственные риски. Кроме того, почти все подобные дела стали рассматриваться в закрытом режиме, что исключает доступ общественности к судебным актам и их мотивировкам, добавляет господин Добрынин. Господин Корельский отмечает также активную ротацию судей и драматическое снижение стандартов доказывания.

Впрочем, Степан Гузей отмечает, что во многих кейсах речь идет о возврате активов, приобретенных с использованием незаконно полученных денежных средств. К тому же, добавляет он, есть «очевидное понимание того, что государство не является наиболее эффективным менеджером, поэтому те активы, которые фактически национализируются, как правило, не остаются в собственности государства, а впоследствии передаются бизнес-структурам».

В целом, по словам Алексея Станкевича, судебная нагрузка смещается в сторону публично-правовых споров и трансграничных конфликтов, но он не наблюдает очевидного крена в сторону интересов государства, если предмет спора не связан со стратегическими активами. Андрей Тимчук выделяет рост числа споров с санкционным элементом (взыскание убытков за блокировку активов, неисполнение обязательств из-за санкций), а также большое количество корпоративных конфликтов и банкротств. Те же дела выделяет и Алена Бачинская: «В последние годы бизнес готов выносить в судебную плоскость давние и наболевшие проблемы, предъявлять накопившиеся претензии и судиться по-крупному».

Господин Филиппов также отмечает расширение практики ФАС в части контроля цен, антикартельных расследований. Дмитрий Базаров видит ужесточение и расширение налогового контроля в том числе благодаря ИИ при обработке большого массива данных и экстерриториальности налоговых проверок. По его словам, начинают возникать новые вопросы к мелкому бизнесу, появляются нестандартные основания для привлечения к ответственности: «Дробление крупного бизнеса на МСП для получения льгот по страховым взносам, завышение среднего дохода у персонала в общепите для льгот по НДС, необоснованные расходы розничной торговли в связи с возвратом товаров от потребителей и признанием товаров некачественными».

Новая структура бизнеса и внешнеэкономических сделок

Андрей Корельский констатирует, что в корпоративной структуре российского бизнеса происходит «долгосрочная перестройка, направленная на создание более суверенной и устойчивой к внешним шокам экономики». Тем временем рынок M&A для частного бизнеса находится в стадии угасания после пика 2022–2024 годов — сегодня основным игроком на нем стало государство, добавляет он.

Ключевым изменением является возвращение российских компаний в юрисдикцию РФ, подчеркивает управляющий партнер LEVEL Legal Services Леонид Эрвиц. Ранее крупный бизнес часто использовал иностранные структуры в качестве материнских компаний российских операционных обществ, но начиная с 2022 года большое количество таких холдинговых компаний «переехало» в Россию, поясняет господин Эрвиц. Основными факторами таких переездов, по его словам, являются санкционные риски и введенные санкции, прекращение международных соглашений об избежании двойного налогообложения, ограничения на движение капитала. Эту тенденцию подтверждает и Федор Белых: «Последние годы большинство изменений в структурировании российского бизнеса преимущественно связаны с переездом схем владения таким бизнесом в Россию или с разделением бизнеса на российский и зарубежный контуры».

Перевод иностранных «ветвей» корпоративной структуры в РФ осуществлялся, в частности, через механизмы редомициляции, смены контроля в КИКах и репатриации прибыли — в таком случае путь от актива до бенефициара спрямляется и становится довольно прозрачным, уточняет Алена Бачинская. Константин Добрынин поясняет, что возвращались в Россию в первую очередь компании, которые как-то взаимодействуют с государством, например получают субсидии, участвуют в программах господдержки или просто имеют большие кредитные портфели в госбанках. Для других, по его словам, есть тренд на корпоративное упрощение, то есть ликвидацию тех «надстроек, которые создавались под западных инвесторов». Происходит переориентация бизнеса на дружественные юрисдикции, фиксирует ситуацию Андрей Тимчук: «Особенностью часто является создание чисто платежных компаний, а также оформление компаний на номиналов, сокрытие связи между российской компанией и иностранными структурами».

Госпожа Бачинская добавляет, что используются фонды, ЗПИФы и другие инструменты, которые позволяют скрыть бенефициара. С 2022 года в России было сформировано или находится в процессе формирования более 2,8 тыс. ЗПИФов, причем только в 2025 году их количество увеличилось на 741, отмечает Булат Жамбалнимбуев. Чистый приток средств в ПИФы в 2025 году составил 2,8 трлн руб., что близко к рекордным показателям 2023 года. Дмитрий Базаров указывает также на распространение личных фондов как инструмента структурирования частного капитала в России, который выступает успешной альтернативой трастам. Помимо обеспечения конфиденциальности владения, личные фонды помогают разделять личные и бизнес-активы бенефициаров, гибко регулировать управление бизнесом и осуществлять семейно-наследственное планирование в отношении бизнеса, поясняет господин Базаров.

Изменилось и структурирование международных сделок, которые теперь должны учитывать все нюансы современных реалий. Среди ошибок бизнеса при заключении сделок Андрей Тимчук выделяет недооценку комплаенс-процедур в соответствующих юрисдикциях (это приводит к блокировке платежей или сложностям с расчетами), неправильный выбор консультантов, применимого права и места разрешения споров. Олег Хуажев добавляет к этому учет маршрута платежа, санкционного статуса всех участников цепочки, логистики и экспортного контроля. Андрей Корельский напоминает о санкционных оговорках о форс-мажоре, условиях одностороннего отказа и компенсации потерь. Также он указывает на недооценку рисков «параллельного импорта» и реэкспорта, особенно в части документации и товаров двойного назначения, что может привести не только к аресту груза, но и к уголовной ответственности.

Впрочем, главная ошибка, по мнению большинства опрошенных юристов, в устаревшем представлении о том, что существуют четкие и понятные правила игры. Можно думать, что по внешнеэкономической сделке не возникнет проблем, если она будет «абсолютно чистой», но банк может отказать в проведении платежей «просто потому что», рассказывает Константин Добрынин. Или, приводит он другой пример, сервис-провайдеры вдруг могут заблокировать исполнение сделки и потребовать пакет чувствительных или просто странных документов, потому что их подход к KYC и комплаенсу ужесточился.

«Ошибка — это действие не по правилу. Но во внешнеэкономической деятельности все меньше правил, а значит, и все меньше действий можно отнести к категории ошибки,— резюмирует Федор Белых.— Чуть ли не единственной безусловной ошибкой в такой ситуации является игнорирование необходимости ежедневно проверять со своим юристом, какие правила еще остались».